Зона 51 - Патрик О`Лири

гостеприимством пляжного отеля в Санта-Монике. Мне дали три дня на интервью, транскрибирование, доклад и запись устного отчета. В первый же вечер я встретил на пирсе красивую женщину и, после позднего ужина с коктейлями «Маргарита» и белой рыбой, у нас состоялся приятный контакт. В три утра меня разбудил рев океана. Я увидел, как она стоит голая на пороге балкона: в номер задувало бледно-белые прозрачные шторы вместе с ароматом моря, ее темная кожа в слабом свете казалась черной, и несколько секунд я думал, что это сон. Видимо, она почувствовала мой взгляд, мое любование ее гибким телом, потому что повернулась и сказала:

– А тебе не пора приступать к докладу? Его ожидают в день после завтра.

И рассмеялась.

Наутро она пропала, и мне пришлось убеждать себя, что все это был не сон. В моей работе это всегда риск. Когда так близко подходишь к неизвестному, все течет и меняется на глазах. Малейшие пустяки той ночи беспокоили меня, как камешек в ботинке. Почему она не сказала просто «послезавтра»? Как получилось, что она не упомянула, из какой она страны? Акцент был любопытный, но я его так и не узнал. По сей день с печалью признаю, что у меня есть только два абсурдных объяснения. Первое: она – и есть причина, почему меня вызвали в Калифорнию. (Другими словами, тот вечер и был истинной проверкой.) И второе: если честно, я не уверен, что конкретно из этой встречи произошло на самом деле. А учитывая все, что случилось дальше, я остаюсь в неприятном квантовом состоянии неполных и непознаваемых альтернатив.

И не будем забывать, все это было еще до опроса.

Я только знал, что мой клиент – какая-то неизвестная пленница. Мой работодатель – правительство США. Мое молчание – превыше всего.

Стыдно признаться, я подозревал, что мое задание – маленький эпизод большой войны с международным терроризмом. Когда я попытался незаметно подтвердить эту версию, ее никто не опроверг. И должен признать, тогда я испытывал гордость – гордость, что приподнялся над своими обычными занятиями, что служу своей стране, что вношу свой скромный вклад в наше «возмездие», чем могу. Позже я увидел свое участие в этом возмездии в новом свете. Задумался, не участвовал ли ненароком в пытках «пленника». Эта вероятность преследует меня до сих пор.

Прошу прощения, меня сейчас тошнит.

Так. С тех пор меня не оставляли сны, в которых меня допрашивал пришелец. У него белая кожа. Большая голова почти целиком состоит из черных глаз.

Сами ямы черные. Пожалуй, вернее назвать цвет «обсидиановым». У битума тот же оттенок, что у глаз пришельца, – зеркально-черный цвет пузыря окаменевшей лавы. Музей и тогда был хороший, но я слышал, его значительно расширили. Когда я там был, можно было смотреть в окно, как палеонтологи снимают и смахивают битум с костей древних созданий, погибших, потому что стремились за легкой добычей и угодили в беспощадные черные зыбучие пески. И этот процесс в духе черной дыры повторялся и повторялся, пока тел в ямах не стало больше, чем изюма в пироге.

Мы беседовали перед большой стеной из желтых пластмассовых кубов, на которых выставлялись черепа с подсветкой, извлеченные за годы из черной ириски ям. За время беседы я не видел пациентку ни разу. Она говорила с неопознаваемым акцентом (очевидно, искаженным, как у анонимных свидетелей под защитой) – ее голос доносился из белого динамика «Боус» на белом мраморном столе. Это большое общественное пространство, но я пришел после закрытия, поэтому нам никто не мешал. Дружелюбный черный охранник отпер для меня дверь, довел до стула и, когда я разложил блокнот и диктофон, оставил одного.

Я подождал пять минут, потом динамик затрещал – и я услышал голос.

Теперь я с максимальной точностью восстановлю наш диалог. Заверяю, что слышал то, что вы прочитаете ниже. Выводы о достоверности можете делать сами.

На данном этапе я уже не боюсь последствий, поскольку это одна из тех историй, которые легко списать на бред.

И я патриот. Я люблю свою страну, но истину я люблю больше.

Читая, помните: мне ничего не рассказали о пациентке заранее.

Здравствуйте.

Добрый вечер. Я доктор _____.

Мне говорили.

Меня просили задать несколько вопросов.

Кто?

Я не вправе разглашать.

Как и я. Вас тоже связали?

Связали?

Связывают. Сковывают.

Вы скованы?

Фигурально выражаясь. Условия. Ограничения. Они меня стесняют.

Но не… буквально?

Нет. Мы в одной лодке.

Здесь «пациентка» рассмеялась. Это совершенно ужасный звук, и не уверен, что его не исказил динамик или эхо большого зала, где я сидел один. Достаточно сказать, что этот смех…

О боже.

Прошу прощения.

Простите.

Нет, я в порядке.

Этот смех…

…всегда заставал врасплох и всегда – как же лучше выразиться? Если бы так смеялись на коктейльной вечеринке или в каком-нибудь другом общественном месте, его бы назвали совершенно неприличным. Как смех на похоронах. Леденящий смех. Смех, который прекращает все разговоры в баре. Такой смех я слышал во многих психбольницах. Чудовищный и с узнаваемым эхом отчаяния. Помните, что я имею виду в дальнейшем под словом «смех».

Это был первый намек, что здесь что-то неладно. Как бы рациональны и умны ни были ее ответы, все время, на протяжении всего разговора проскальзывали фальшивые нотки веселья, говорившие о подавленных мучениях. Бесплодности усилий. Пропасти между нами, которую невозможно преодолеть. Окончательном и бесповоротном одиночестве. От этого сердце кровью обливалось. Обливается и сейчас.

Вы когда-нибудь оказывались в разрушающемся здании?

Да.

Когда здание обрушилось, что вы делали?

Я была в ванной.

Да?

Да.

Что вы чувствуете, когда вас трогает мужчина?

Смотря какой мужчина.

Вы были счастливы, когда в последний раз занимались любовью?

Я никогда не занимаюсь любовью. Это они ей занимаются.

Ладно. Какой звук вы слышали последним?

Вопль и падение гигантского зрелого яблока. Представьте себе крик, рокот и стук.

Где вы были?

Бейрут.

Вы там были одни?

Нет. Алейна. Она играла на пианино. Я хорошо узнала ее в темноте. Я сидела с ней на полу и слышала, как она поет перед смертью.

Она пела?

Да. Придавленная стеной. Я не видела ее лица. Она была просто ногой, торчащей из штукатурки.

Что она пела?

Народные песни. «Мотаун» [11] с ливанским акцентом. Очень красивый голос. Знаете маяки?

Прошу прощения?

Маяки.

Да, я знаю маяки.

Отец Сары чуть не умер с голоду на маяке.

Сары?

Маленькой девочки в сером кирпичном доме. Ее отец служил во флоте и зимовал с другим человеком на